Centrum Kultury Polskiej
Mariupolski Uniwersytet Państwowy

 
Forum
Forma logowania
Login:
Hasło:

Mapa strony

Statystyka

Witaj, Gościu · RSS 19.11.2017, 16:55

[ Nowe wiadomości · Regulamin forum · Wyszukiwanie · RSS ]
Страница 1 из 11
Forum » Międzynarodowа Konferencjа Internetowа "AKTUALNE PROBLEMY SLAWISTYKI" » Секция 3. Методы, направления, школы в славянских литературах. » СОНЕЧКА И ДРУГИЕ (ЛИТЕРАТУРНОЕ, ПРИРОДНОЕ, НАЦИОНАЛЬНОЕ В ЖЕ (Гусева Е.И., доцент МГУ, Украина)
СОНЕЧКА И ДРУГИЕ (ЛИТЕРАТУРНОЕ, ПРИРОДНОЕ, НАЦИОНАЛЬНОЕ В ЖЕ
PedchenkoData: Wtorek, 26.05.2015, 18:53 | Wiadomość # 1
Grupa: Проверенные
Wiadomośc: 22
Plusiki: 1
Status: offline
Гусева Елена Ивановна,
доцент Мариупольского гуманитарного университета, Украина

СОНЕЧКА И ДРУГИЕ (ЛИТЕРАТУРНОЕ, ПРИРОДНОЕ, НАЦИОНАЛЬНОЕ В ЖЕНСКИХ ПЕРСОНАЖАХ Л. УЛИЦКОЙ)

Литературный миф подобен фракталу, фигуре, которая воспроизводит себя в своих частях: он воссоздается во все новых и новых художественных текстах. Наглядным примером воспроизведения и «перекодировки традиционных сюжетов и мотивов» в ремейках-модификациях могут служить рассказы и повести Людмилы Евгеньевны Улицкой. Узнаваемые сюжетные линии, «цитатные» названия повестей и рассказов, так же, как и «говорящие» имена персонажей, красноречиво свидетельствуют об интертекстуальных связях ее произведений с художественной классикой XIX–XX веков.
Треугольник, одна из классических фигур литературного фрактала, становится формальной основой повести «Сонечка». Любовный треугольник повести (Сонечка – Роберт Викторович – Яся) носит одновременно и бытовой, житейский, и литературный, книжный, и мифологический, библейский характер. В литературной критике повесть часто оценивают как ремейк библейского мифа, действующими лицами которого являются Иаков, Лия и Рахиль. С прототипическим библейским сюжетом связан в повести мотив обмана и подмены, еще один мостик от прототипа к ремейку – ролевая неопределенность образа Яси, которая входит в жизнь Сонечки и ее мужа в роли сироты и превращается в соперницу и любовницу. Молчаливый обман принимает форму самообмана, благодаря душевной предрасположенности к нему главной героини: «Молчаливое, миловидное присутствие было приятно Соне и ласкало ее тайную гордость – приютить сироту, это была “мицва”, доброе дело» (9, 2). А когда «воздушный эльф» оказывается деловитой феей Роберта Викторовича, Сонечка, как пишет автор, «не была готова вместо золушки-замарашки увидеть нарядную красотку с подведенными глазами, во всей притягательности светлой славянской красоты». Но пока герои обманываются, автор не дает обмануться читателю. В то время как Сонечка «все не могла выпустить из своего сердца сочувствия: сирота, бедная девочка, детдом», сочувствие читателя охлаждается то ироничной, то холодной, а порой и пристрастной авторской оценкой. Впрочем, оценка всегда субъективна, допускает возможность ошибки, а авторское определение у Улицкой может быть беспощадным: Яся была «из породы маленьких беззащитниц, которым так и хочется на пальчик надеть камушек, а на зябкие плечики – манто». Способ создания характера Яси показателен для Улицкой: автор не столько оценивает своих героев как действующих лиц, сколько определяет их природу (в том числе раскрывая ее постепенно, исподволь) как заданную изначально, еще до самого действия.
Несмотря на неожиданные для персонажей перевоплощения, характер Яси представляется вполне сложившимся. И кажется, что он задан еще до автора, и задан самой природой. Из «природной осторожности» Яся в рассказах о себе «кое-что обошла: про ссылку матери, про детскую дешевую торговлю телом, про укоренившуюся привычку мелочного воровства». Природное сочетание «кошачьей приспосабливаемости» и «врожденной деликатности» обеспечивает героине свободу маневра – позволяет со временем отказаться от роли скромной и молчаливой сироты в пользу куда более выигрышной роли маленькой полячки: Яся «перестала скрывать свое польское происхождение, и оказалось, что она прекрасно помнит свой детский язык, на котором говорила с матерью». Переход от умного молчания к восклицанию «Езус Мария!» достаточно символичен, однако в полной мере природа проявляет себя тогда, когда необходимость играть роль исчезает. И проявляет себя в виде маленького, «тихонького», дешевого, однообразного, мелкого существования: «Маленькая его сожительница тихонько существовала около него, то шуршала конфетными бумажками, то шелестела дешевым шелком – она постоянно шила себе разноцветные, одинакового фасона платья, мелко сверкая иглой».
При всех внешних метаморфозах образ Яси, скорее, статичен, и приводится он в действие лишь инстинктом. Инстинкт ведет героиню как выходящего на охоту маленького хищного зверька: «ею давно уже овладело сильное и смутное предчувствие нового многообещающего пространства» и она «внутренне ликовала, понимая, что попала в яблочко предвкушаемой мишени». Образ героини строится как почти лишенный духовного, лишь с отдельными проблесками если не духовности, то душевных движений, когда природные инстинкты обретают цель. Это целеполагание на уровне инстинктов изменяет ей, когда рядом не оказывается мишени. «С уходом Роберта Викторовича Яся стала постепенно захиревать», – так завершает автор этот «безмолвный роман».
Портрет Яси выписан подробно, но не во всех красках, а с преобладанием белого, прозрачного и пустого. Ее красота отмечена ледяной белизной того сорта, который Роберт Викторович называл белое-неживое. По воле автора мы видим «прозрачную, вроде отмытого аптечного пузырька, Ясю». В ее красоте Роберту Викторовичу видится «стеклянная прелесть маленькой рюмки». Отсутствие духовного подчеркивают умело подобранные эпитеты: «гладкое лицо», «металлическая яркость тела». Авторский взгляд привносит в ее психологический портрет детали, которые невольно рождают аллюзию: «сосуд она, в котором пустота». Этот портрет диссонирует с портретом Сонечки: «Портрет был чудесный, и женское лицо было благородным, тонким, нездешнего времени. Ее, Сонечкино лицо».
Простая житейская история Яси и Роберта Викторовича тем не менее не остается без провиденциального подтекста. В Ясе словно воплощаются «многотрудные мысли» художника о природе белого. «Он заканчивал свои белые серии. …все то, что житейскому взгляду кажется белым, а Роберту Викторовичу представлялось мучительной дорогой в поисках идеального и тайного». С тем, что ее появление в жизни художника предопределено, готова согласиться и Соня: «Как это справедливо, что рядом с ним будет эта молодая красотка, нежная и тонкая, и равная ему по всей исключительности и незаурядности, и как мудро устроила жизнь, что привела ему под старость такое чудо, которое заставило его снова обернуться к тому, что в нем есть самое главное, к его художеству…». Появление Яси прерывает тот творческий кризис, в который приводит художника поиски идеального белого. Профессиональным взглядом творца оценивает Роберт Викторович драгоценность молодой материи, словно прозревая в ней материал для лепки. Его вдохновляет фактура, «как будто на токарном станке выточенная из самого белого и теплого дерева». Однако, если это и история новых Пигмалиона и Галатеи, то история с не завершенным чудом перевоплощения.
Незавершенностью и отступлением от канона отличается вся связанная с любовным треугольником сюжетная линия. Еще до завершения она удивляет неожиданным поворотом, когда классический любовный треугольник становится треугольником домашним: «держались они по-семейному, так и сидели за столом домашним треугольником: Роберт Викторович посредине, по правую руку на полголовы над ним возвышающаяся Сонечка, по левую сияла Ясенька своей белизной и маленьким острым бриллиантом на пальце». Знакомые Сони и Роберта Викторовича дивились мирному сосуществованию соперниц, или, точнее, совместниц, и «сладострастно по углам обсуждали создавшийся треугольник, выходя из себя, как тесто из квашни». И лишь Сонечка «радовалась, что Роберт взял ее с собой, гордилась его верностью, которую, как она полагала, он проявил по отношению к ней, старой и некрасивой жене, и восхищалась Ясиной красотой». И это тот момент повествования, начиная с которого литературное в повести торжествует над житейским и оттесняет миф. Сюжетная линия, которая напрямую связана с библейской историей, – линия женского соперничества за мужчину – не становится в повести сквозной и доминирующей. Она иссякает задолго до конца повествования. Но прежде, чем уйти, библейская основа сюжета выражается автором отрыто и определенно: «Никогда не знал, как красива бывает Лия». Так Сонечка как главная героиня возвращается в повесть, а миф уступает место литературной линии, выдвигающей на первый план треугольник, составленный женскими персонажами.
Литературный фрактал в виде женского треугольника Сонечка – Яся – Таня включает природный фон, литературное обрамление и социальный бэкграунд. Что касается природного начала, то та существенная часть природного, которая проявляет себя как телесное, чувственное, остается не вполне выраженной, не раскрывшейся в каждой из соперниц. Любовь-страсть так и не коснулась главной героини повести («безмятежная душа Сонечки не узнавала своей великой минуты»), а о проявлениях женской природы в ее сопернице автор отзывается весьма иронично: «Яся смеялась, плакала… и гордилась, и восхищалась, и так радовалась, что даже научилась испытывать некоторые приятные ощущения, о коих прежде и не догадывалась, невзирая на ранний и долгий опыт общения с мужчинами». По воле автора природное принимает характер национального в образах Сонечки и Яси, и предстает как «умеренный космополитизм» Тани. Природное как национальное проявляется в героинях повести постепенно – у Сонечки, «с течением лет все отчетливей слышавшей в себе еврейское начало», и у Яси, неожиданно вспомнившей свой детский язык. Оно остается невостребованным в Тане, «которая вся насквозь другая».
Характеры героинь изначально заданы как отношение духовного, бездуховного и несложившейся духовности. Духовное реализуется в Слове: Сонечка светится «тихим счастьем совершенного слова…». Слово входит в психологический портрет Сонечки готовностью «заранее отозваться на детское страдание». Бездуховное выступает как бессловесное («умное молчание» Яси, ее роль вежливой слушательницы рассказов Тани, ее «безмолвный» роман с Робертом Викторовичем) становление духовности ассоциируется с поисками слова (монологи Тани, которая «училась формулировать мысли»). Это отношение духовности, бездуховности и несложившейся духовности отражают и литературные пристрастия героинь, раскрываемые в показательных деталях: «гуманитарно невинная» Таня, «вымирающие пьесы Островского», которые читает Яся, «своего рода гениальность» Сонечки. Но в отличие от всех прочих значимых примет и деталей, из которых строится «женский треугольник» повести, именно читательская гениальность Сонечки становится сюжетообразующим фактором.
Литературное в повести выходит на первый план, под его влиянием видоизменяются и художественные роли героинь (выпавшее из «домашнего треугольника» звено восстанавливает естественное для Сонечки восприятие Яси: «Была она сирота, а Соня была мать». Более того, этим возвращением к исходным отношениям восстанавливается естественное положение дел: «Яся держала все время Соню за руку, вцепившись, как ребенок. … лепилась к большой и бесформенной Сонечке, выглядывала из-под ее руки, как птенец из-под крыла пингвина». Литературный самообман Сонечки оказывается сильнее социальных правил, а природное соперничество уступает то ли врожденному, то ли воспитанному, почерпнутому из книг, состраданию и покровительству.
История главной героини, с ее мощной библейской опорой и литературной предысторией, продолжается там, где обрываются другие нити повествования. А в эпилоге остается лишь Сонечка: «Она не желает переселяться ни на свою историческую родину, где гражданствует ее дочь, ни в Швейцарию, где она сейчас работает, ни даже в столь любимый Робертом Викторовичем город Париж, куда постоянно зовет ее вторая девочка, Яся».
Развязки историй Яси и Тани не художественные, а документальные в своей обыденности. Автор завершает метания Тани успешной карьерой в ООН и адаптирует к современным реалиям счастливый конец истории Яси. Стараниями доброй феи Сонечки завершается сюжет о современной Золушке: «Снаряженная Соней, Яся уехала в Польшу, где вскоре и завершился канонически сказочный сюжет: вышла замуж за француза, красивого, молодого и богатого». В художественном мире, как в опустевшем доме, остается лишь Сонечка, погруженная «в сладкие глубины, в темные аллеи, в вешние воды». История Сонечки начинается литературой и завершается ею. Литературное, как кольцевое обрамление, не только сводит воедино начало и конец повествования, но и встраивает историю Сонечки в мир художественного. И прежде всего, как полагают исследователи, в мир русской классики. Меняется конфигурация отношений персонажей повести, и одновременно меняются ее интертекстуальные связи. Литературный фрактал играет гранями, и в Сонечке угадывается то смиренная Рахиль, то униженная и жертвенно чистая Соня Мармеладова, то чеховская Душечка. Что же касается межтекстовых связей повести в целом, то они имеют выход и на русскую классику, и на мировую литературу.
Литературные критики, различающие в женских персонажах Улицкой прототипические образы русской классической литературы, отмечают черты русскости и в главной героине повести «Сонечка». Но Сонечка, равная героине Достоевского по умению сострадать и прощать, а чеховской Душечке – по готовности жить отраженной жизнью, все-таки иной национальный тип. Национальное, как и природное, сближает ее с еще одной героиней Улицкой – Медеей, точно так же, как Таню, дочь Сонечки, и Таню, юную героиню романа «Казус Кукоцкого», объединяет их умеренный космополитизм. Медея и Соня – две ипостаси национального характера, того характера, который привязывают к земле, к месту, к дому родовые корни, удерживающие на месте старшее поколение, в то время как ветер перемен разносит по миру молодое поколение.
Национальные черты персонажей, кажется, особенно важны для Людмилы Улицкой, почти ни в одном произведении автор не обходит их вниманием. Знаковые приметы рода находим в портретах персонажей: «В ней чувствовалось присутствие татарской крови: карие глаза враскос, длинные плавные брови, некоторая излишняя скуластость очень красивого лица. Но фигура была не татарская – казачья. По материнской линии она происходила от донских казаков, а эта была порода, известная красотой, смелостью, и примесью – через черкесских жен – кавказской горской крови» (8, 82). Они же становятся основой их психологических портретов: «Мать и дочь принадлежали к одной породе восточных жен, любящих своих мужей страстно, властно и самоотверженно» (5, 12). Национальные черты проявляются в привычках и поступках героев и отражаются в их языке: «язык Медеи Мендес, урожденной Синопли – последней, сохранившей приблизительно греческий… Ей давно уже не с кем было говорить на этом изношенном полнозвучном языке, родившем большинство философских и религиозных терминов, сохранившем изумительную буквальность и первоначальный смысл слов» (7, 1). В этом преувеличенном внимании к национальному, кажется, есть определенная несвобода и некая доля предвзятости, возможно, не всегда осознанной, когда архетипы бессознательного проявляют себя «в оценках вскользь»: «Окажись над ним смоковница, может быть, откровение имело бы более возвышенный характер, но от русской груши большего ждать не приходилось» (7, 9). Однако, именно национальные в своей основе образы Улицкой наиболее целостны и художественны, а образы, в которых национальное нивелируется, напротив, эскизны, рассыпчаты, нечетки. Им не хватает внутренней логики (сравните удивительно похожие жизненные метания Тани из «Сонечки» и Тани из «Казуса Кукоцкого»), словно отсутствие национальной привязки лишает их целостности. В то же время «национальные» героини Улицкой, будь то Сонечка или Медея, легко вписываются в ряд женских образов вненационального, или глобального, характера, которым американская писательница Шерли Энн Грау дает имя Стерегущие дом.
Нанизывание на мифологическую или литературную основу все новых самоподобных звеньев, произведений разных авторов и текстов сменяющих друг друга эпох, создает разрастающуюся цепь интертекста. Интертекстуальность, рождаемая многократным повторением мифа, его постоянным творческим обновлением, проявляет себя как во внешних межтекстовых связях, так и во внутренних параллелях, обнаруживаемых в произведениях одного и того же автора. Так, можно говорить о внутренней интертекстуальности, объединяющей ряд произведений Людмилы Улицкой. В частности, повесть «Сонечка» становится основой литературного фрактала, составленного из более поздних рассказов автора. Да и в романе «Казус Кукоцкого» мы находим тот же женский треугольник, что и в «Сонечке», и там и там сирота входит в дом полуродственницей, а превращается в хозяйку.
Заданные в повести «Сонечка» отношения жертвенности и добровольного подчинения воспроизводятся и в «интертекстуальном» рассказе с чеховским названием «Большая дама с маленькой собачкой», и в «Пиковой даме», где эгоистичная Мур торжествует свои многочисленные победы над домашними: «Все равно будет так, как я хочу …» (9, 157). В рассказе «Большая дама с маленькой собачкой» «жертвенным» персонажем является Веточка, молодая девушка, которая прибилась к Татьяне Сергеевне и которой та «покровительствовала, но одновременно и использовала». В «Пиковой даме» это Анна Федоровна – интертекстуальная героиня, в образе которой угадывается кротость Лизаветы Ивановны, «домашней мученицы» графини (3, 352). С. М. Лызлова обращает внимание на невозможность вырваться из замкнутого круга подчинения: «после смерти матери Катя добровольно заступает на ее место, неукоснительно соблюдая ежедневный ритуал “утренний кофе шел с молоком”» (3, 351).
Литературный фрактал обладает свойством самоподобия, в каждой из своих частей он угадывается в деталях и различается деталями. Так, в отличие от классической пушкинской традиции, которая выдерживается в «Сонечке», отношения жертвенности и добровольного подчинения в «Пиковой даме» Улицкой даны в иной модальности: добровольное подчинение здесь равнозначно ущербности. Пушкинская Пиковая дама губит Германна, наказывая зло, а в одноименном рассказе Улицкой героиня наказана за добро и преданность. Кстати, в рассказе «Пиковая дама», как и в повести «Сонечка», Людмила Улицкая в ходе повествования использует прием прямой отсылки к прототипу. Более того, как отмечают исследователи, пушкинский контекст присутствует не только в сознании автора, но и в сознании героев рассказа: Марек называет Мур настоящей Пиковой дамой и утверждает, что «Пушкин с нее писал» (1, 118).
В «Пиковой даме» появляется отсутствующая в «Сонечке» иерархия женских персонажей. Доминирующий и довлеющий (господствующий, преобладающий и одновременно тяготящий) тип этой иерархии представлен в образах, объединенных нарицательным именем «дама»: Пиковая дама, Большая дама с маленькой собачкой, «огромная строгая дама, которую трепетали даже цветы на подоконнике». Эта психологическая иерархия (тираны, деспоты – жертвы) коррелирует с социальной (покровители, благодетели и их протеже) и далее с национальной, в построении которой значительную роль играет имя персонажа, как собственное, так и нарицательное. Постмодернистская нагруженность имени характерна не только для номинаций-аллюзий («женщины русских селений», «люди нашего царя»), но и для имен с кажущейся нейтральной нагрузкой. Психологическую иерархию дополняет иерархия времен. Благородные персонажи, отмеченные симпатией автора, по преимуществу родом из прошлого, как, например, старый доктор Юлий Соломонович, «из породы врачей, вымерших приблизительно в те же времена, что и стеллерова корова». Настоящее же предстает в виде «корявой жизни» мелкого люда, как «двор, всегда живущий по закону несгибаемой, как вечность, сиюминутности» (5, 12). Психологическое и социальное противостояние, как и противостояние времен, в итоге принимает форму оппозиции художественного и публицистического.
Повесть «Сонечка» – вершина литературного, художественного в творчестве Людмилы Улицкой. В более поздних произведениях автора читателям и критикам видятся черты документальности, черты прозы бытописательской, честной, но отстраненно и холодно беспристрастной. Наиболее строгие критики называют автора «бесстрастным протоколистом, хронографом, летописцем» и упрекают ее за отсутствие тяги к рефлексии (2, 310). Из простых историй, которые рассказывает Улицкая, складывается узнаваемая в точно подмеченных деталях «картина урбанизированной обыденности». Но эта картина, а точнее, этот фотографический снимок воспроизводит лишь холодную сторону луны. В простых историях и «случаях из жизни» художественное все более уступает публицистическому. Если Сонечку, как и «красивую старуху» Медею, автор еще одаривает своим теплом, то холодность и бесстрастность, отстраненность художника от хода событий проявляются даже в рассказах о детстве («Девочки»). Читатель, привыкший к осязаемой теплоте русской классики, с огорчением замечает в них покорную безучастность автора-повествователя, усвоившего истину, что жизнь, как и женщина, «парадоксально щедра к берущим от нее и истребительно-жестока к дающим». Кстати, библейское «И это тоже пройдет», которое угадывается в заключительных строках повести «Сонечка», сближает Улицкую скорее с Тургеневым, чем с Чеховым. А. П. Чехов в той же «Скучной истории» или в «Черном монахе» закольцовывает повествование на человеке. А в «Сонечке» Людмилы Улицкой равнодушная природа говорит нам о жизни бесконечной. Да и в целом в довольно частых указаниях исследователей на сходство прозы Л. Улицкой и чеховской прозы многие параллели кажутся сомнительными.
Спорны и другие обнаруживаемые критиками параллели с русской классикой, а угадываемое сходство часто оборачивается зеркальным отражением. Так, временная цепь в прозе Улицкой (взгляд на прошлое, настоящее и будущее) явно отличается от той прогрессивной, то есть устремленной в будущее связи времен, которую мы находим у Толстого и Чехова. Вместо перспективы – постмодернистский замкнутый круг, когда настоящее оглядывается на величавое прошлое и не смеет сравниться с ним. Так что если говорить о связи прозы Улицкой с классической русской литературой, то искать ее стоит в наследуемом мастерстве. Но и здесь заметны отличия. Для Пушкина и Достоевского, Гоголя и Чехова нет ни маленького человека, ни второстепенного персонажа, который появляется случайно и исчезает вдруг, когда автор теряет к нему интерес.
В современной литературе повествование уже не подобно плавному течению классической прозы. У современного автора сюжет сворачивается вдруг, оставляя ощущение не недосказанности, а недоговоренности, и не одну историю автор завершает, словно выбрасывает в корзину скомканный черновик. Вот потому та же повесть «Сонечка», с ее литературным кольцевым обрамлением, привлекает читателя завершенностью и целостностью, а в романе «Казус Кукоцкого» нам не хватает завершенности герметического круга. С другой стороны, приметы постмодернисткой интертекстуальности, которые усматривают в произведениях Л. Улицкой, ориентированы, прежде всего, на русскую классику. О таких литературных связях свидетельствуют названия ее рассказов («Женщины русских селений», «Большая дама с маленькой собачкой», «Пиковая дама») и сборников («Люди нашего царя»). О явном или неочевидном семейном сходстве образов говорят и прецедентные имена персонажей. Русский прецедентный текст, так или иначе, в виде прямой или скрытой цитации, входит в авторское повествование; уже в повести «Сонечка» это и Бунин, и Тургенев и Достоевский.
Авторский стиль Людмилы Улицкой оценивают как постмодернистский и одновременно реалистический. Ее называют одним из наиболее традиционных авторов современной русской беллетристики, отмечают, что чеховские реалистические традиции в прозе автора идут в соединении с постмодернистскими приемами письма, характерными для массовой литературы. Т. А. Скокова приходит к выводу, что проза Улицкой наследует традиции русской классической литературы, одновременно оставаясь в пространстве постмодернистской эстетики, с характерными для нее мотивами смерти автора, игрой с названиями, «постмодернистской чувствительностью, принципом нонселекции в отборе фраз, фрагментарном построении повествования, цитатностью, эпистемологической неуверенностью, конструктивизмом и элементами политизированности» (4, 1).
Следование реалистической традиции на уровне проблематики, характеров, художественных деталей по преимуществу характерно для ранних произведений писателя. В «Сонечке», как и в повести «Медея и ее дети», манера письма Людмилы Улицкой наиболее приближена к классическим литературным образцам. В других «женских повестях и рассказах» автора, как и в ее творчестве в целом, черты классического стиля сочетаются с мозаичностью постсовременной прозы, а поэтика древних мифов уживается с публицистичностью историй-хроник. Но там, где художественное достигает своих вершин, воссоздается древний миф о женщине и продолжается осмысление тайны женского бытия.

Литература
1. Богуславская О. Римейки как «зеркало» литературного процесса / О. Богуславская // Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. – 2003. – № 5.
2. Крот Т. О. Творчество Людмилы Улицкой в оценке современных критиков. / Т. О. Крот. – [online]: http://www.levlivshits.org/index.p....ot.html
3. Лызлова С. М. Спальная кофта, ночной чепец и ортопедические туфли для Пиковой дамы / С. М. Лызлова // Теоретические и прикладные проблемы русской филологии: научно-методический сб-к. – Вып. ХХІ. – Славянск: СГПУ, 2011.
4. Скокова Т. А. Проза Людмилы Улицкой в контексте русского постмодернизма. / Т. А. Скокова. – [online]: http://www.dissercat.com/content....7C4tcsq
5. Улицкая Л. Чужие дети. / Л. Улицкая // Девочки. – [online]: http://www.e-reading.me/chapter....29.html
6. Улицкая Л. Пиковая дама. / Л. Улицкая // Первые и последние: Рассказы. – М.: Эксмо, 2005.
7. Улицкая Л. Медея и ее дети. / Л. Улицкая. – [online]: http://www.e-reading.me/chapter....ti.html
8. Улицкая Л. Большая дама с маленькой собачкой. / Л. Улицкая. – [online]: http://www.ulickaya.ru/content/view/1198/461/
9. Улицкая Л. Сонечка. / Л. Улицкая – [online]: http://www.litmir.net/br/?b=70913
Summary
The formal basis of a L. Ulitskaya’s novella “Sonechka” is a triangle, classic figure of literary fractal, which constantly reproduces itself in new texts. Its “love triangle” has biblical foundation (Jacob – Leah – Rachel). Triangle, composed by female characters, includes literary framing, natural and social background. Human nature takes national traits in Sonia and Jasia, it appears as “moderate cosmopolitanism” in Tanya. Characters are set as opposition of spirituality to the lack of spirituality and unformed spirituality. The story of Jasia and Tanya is almost documentary. And only Sonia, immersed “in dark alleys, in spring floods”, belongs to the world of art.
 
KennethbowData: Poniedziałek, 06.11.2017, 03:28 | Wiadomość # 2
Grupa: Gości





wh0cd1975530 http://doxycycline02.us.org - Doxycycline 100mg Online <a href=http://doxycycline02.us.org>doxycycline</a> http://doxycycline02.us.org http://xenical02.us.com - xenical 120mg <a href=http://xenical02.us.com>xenical 120mg</a> http://xenical02.us.com http://diclofenac02.us.org - diclofenac sodium 75 <a href=http://diclofenac02.us.org>diclofenac</a> http://diclofenac02.us.org

Добавлено (03.11.2017, 13:13)
---------------------------------------------
wh0cd1975530 http://lisinopril03.us.org - lisinopril <a href=http://lisinopril03.us.org>lisinopril medication</a> http://lisinopril03.us.org

Добавлено (03.11.2017, 19:12)
---------------------------------------------
wh0cd1975530 http://sildenafil02.us.org - sildenafil citrate over the counter <a href=http://sildenafil02.us.org>sildenafil 50 mg</a> http://sildenafil02.us.org http://colchicine02.us.org - colchicine online <a href=http://colchicine02.us.org>colchicine for acute gout</a> http://colchicine02.us.org http://propecia02.us.org - propecia <a href=http://propecia02.us.org>finasteride medication</a> http://propecia02.us.org http://viagra03.us.org - generic viagra cost <a href=http://viagra03.us.org>generic viagra cost</a> http://viagra03.us.org

Добавлено (05.11.2017, 21:38)
---------------------------------------------
wh0cd1975530 http://sildenafil02.us.org - sildenafil <a href=http://sildenafil02.us.org>sildenafil</a> http://sildenafil02.us.org http://metformin02.us.org - metformin 1000 <a href=http://metformin02.us.org>METFORMIN HCL 500 MG</a> http://metformin02.us.org http://diclofenac02.us.org - Diclofenac <a href=http://diclofenac02.us.org>diclofenac</a> http://diclofenac02.us.org

Добавлено (06.11.2017, 03:28)
---------------------------------------------
wh0cd2257928 http://ventolin02.us.org - ventolin <a href=http://ventolin02.us.org>ventolin salbutamol</a> http://ventolin02.us.org

 
PatricknurneData: Poniedziałek, 06.11.2017, 17:08 | Wiadomość # 3
Grupa: Gości





Hello. And Bye.
 
FrancisRamData: Środa, 08.11.2017, 15:00 | Wiadomość # 4
Grupa: Gości





Представляем вашему вниманию единолично из крупнейших онлайн секс чатов чтобы взрослых без ограничений. На нашем сайте toomanycms.com вы сожете найти лес ярких секс кам моделей, которые умеют жаловать удовольствие. Виртуальный секс с ними довольно на высочайшем уровне. Мы предлагаем Вам чувствовать мир сексуального блаженства и наслаждения. Вы просто не сможете остаться равнодушными к моделям нашего онлайн секс чата.
=http://toomanycams.com - [IMG - http://murmanspice.com/images/runetki_big.gif[/IMG - [/URL -
https://ru.toomanycams.com/%D1%85%D1%83%D0%B4%D1%8B%D0%B5 - Онлайн камеры Худые
 
Forum » Międzynarodowа Konferencjа Internetowа "AKTUALNE PROBLEMY SLAWISTYKI" » Секция 3. Методы, направления, школы в славянских литературах. » СОНЕЧКА И ДРУГИЕ (ЛИТЕРАТУРНОЕ, ПРИРОДНОЕ, НАЦИОНАЛЬНОЕ В ЖЕ (Гусева Е.И., доцент МГУ, Украина)
Страница 1 из 11
Поиск:
Новый ответ
Imię:
Tekst wiadomości:
Kod bezpieczeństwa:

Copyright РФП МГУ © 2017
Веб-дизайн, технічна підтримка та адміністрування: Белла Марина Віталіївна its.me.marina@gmail.com
Конструктор сайтов - uCoz